как только он обеспечил спокойствие на Западе. На второй год своего правления он выступил из Рима, чтобы двинуться против Зенобии, и направился через Иллирию, стараясь искоренить в странах, через которые проходил, все, что могло там оставаться от семян беспорядков. В Далмации он уничтожил тирана Септимия [7], который был провозглашен Августом солдатами под его командованием и которого те же самые солдаты, вероятно, устрашенные или подкупленные Аврелианом, убили спустя несколько дней. Продвигаясь по Иллирии, он разгромил несколько отрядов варваров. Он даже перешел Дунай, чтобы атаковать Канахаса или Каннабауда, короля готов, и в сражении, которое он ему дал, убил его вместе с пятью тысячами его людей. Он одержал еще несколько побед во Фракии над другими варварами, грабившими страну: и так он прибыл в Византию.

Как только он перешел пролив, Вифиния покорилась без сопротивления. Анкира, метрополия Галатии, также открыла ему свои ворота. В Каппадокии Тиана остановила его: это привело его в такую ярость, что он поклялся не оставить в живых ни одной собаки: таковы были его слова. Он начал готовиться к осаде города. Но один гражданин Тианы по имени Геракламмон, понимая, что было безумием пытаться противостоять императорской армии, возглавляемой самим государем, и опасаясь быть поглоченным катастрофой своего отечества, предпочел предать его, чтобы спасти себя, как он надеялся. Он ввел Аврелиана в город и без боя сделал его хозяином положения.

Аврелиан, в столь счастливом и неожиданном успехе, поступил как великий государь, одновременно проявив справедливость и милосердие. Предательство, хотя и принесшее ему пользу, не казалось ему менее отвратительным; и будучи убежден, что он не может доверять тому, кто предал свою родину, он приказал покарать его за преступление, и солдаты убили его по его тайному приказу. Однако, стараясь не переходить границы законной строгости и избегая упреков в алчности, он не наказал невинных детей виновного отца и сохранил их наследство, которое было весьма богатым.

Для несчастных жителей Тианы стало большим утешением увидеть, что их победитель отомстил за них. Более того, они сами испытали милосердие Аврелиана, смягченное, по-видимому, легкостью завоевания. Геракламмон был единственным, кто погиб. Никто другой не лишился ни жизни, ни имущества. Римские солдаты, помня слово, сорвавшееся с уст их императора, попросили у него разрешения разграбить город и перебить всех жителей. «Это не то, что я клялся», – сказал Аврелиан. «Убейте всех собак: я вам это разрешаю». Таким образом, он смягчил неосторожную угрозу, к которой его привел первый порыв гнева, дав ей благоприятное толкование. И римские войска были настолько дисциплинированы под его командованием, что, лишившись надежды на богатую добычу, повиновались без ропота.

Историк здесь добавляет чудесное. Он приписывает мягкость Аврелиана по отношению к жителям Тианы явлению философа Аполлония, который, заступаясь за свою родину, явился императору во сне и, говоря не по-гречески, хотя это был его родной язык, а по-латыни, чтобы быть понятым тем, с кем он имел дело, трижды повторил эти слова: «Аврелиан, если ты хочешь победить, пощади моих сограждан». Автор этого рассказа верил во все басни, распространяемые об Аполлонии, и ему не стоило большого труда добавить эту к множеству других.

Тот же писатель, в подробностях, которые он приводит о взятии города, упоминает обстоятельство, которое, хотя и не относится к разряду чудесных снов, о которых я только что говорил, вряд ли найдет больше доверия у разумных читателей. Он говорит, что предатель указал Аврелиану место, через которое можно было взобраться на стену; что Аврелиан действительно поднялся туда в своей пурпурной броне и, показавшись осажденным и осаждающей армии, одновременно посеял ужас в городе и радость среди своих, став таким образом хозяином положения. Кто поверит, что генерал и император добровольно подверг бы себя опасности в ситуации, где хватило бы и младшего офицера?

Зенобия, либо предупрежденная о быстроте действий Аврелиана, либо не желая слишком удаляться от центра своих владений, ожидала врага у входа в Сирию, где собрала значительные силы. Ее опорным пунктом была Антиохия: и когда она узнала, что римский император приближается, она послала против него своего генерала Забдаса во главе мощной армии. Ожесточенная кавалерийская битва произошла близ Иммы, селения в Сирии, на некотором расстоянии от Антиохии. Аврелиан опасался тяжелой кавалерии восточных войск, которая, впрочем, никогда не казалась грозной древним римлянам, и для победы прибегнул к хитрости. Он приказал своей кавалерии отступать перед вражеской, пока, видя их утомленными и изнуренными стремительной погоней, она не смогла бы развернуться и атаковать с преимуществом. Этот столь обычный в войне маневр удался. Пальмирцы бросились преследовать римлян, чье отступление было притворным: а те, увидев, что их противники измотаны, сломлены жарой и едва могут нести вес своего оружия, повернули назад и, яростно ударив, расстроили их ряды, опрокинули, оставили лежать неподвижными на поле боя, и больше врагов было растоптано копытами коней, чем убито мечами. В этой битве отличился офицер по имени Помпеян, прозванный Франком (Francas). Это прозвище, кажется, указывает на его франкское происхождение, хотя имя у него римское.

Забдас, потеряв часть сил, на которые больше всего рассчитывал, признал себя побежденным и отступил к Антиохии. Он даже опасался, что его не впустят в город, и чтобы обеспечить себе возможность войти, приказал распространить слух, что он победитель и взял в плен римского императора. Действительно, среди его войск вели человека, облаченного в императорские регалии, который имел некоторое сходство с Аврелианом по возрасту и росту. Он вошел в Антиохию благодаря этому обману: и, сообщив Зенобии правду о событиях, ночью покинул город с ней, уведя все пальмирские войска, и они вместе направились в Эмесу, чтобы подготовиться к новому сражению.

Аврелиан, не ожидавший отступления Забдаса, на следующий день после кавалерийского боя выступил из лагеря, чтобы начать генеральное сражение. Но, не видя врагов, он начал преследование и прибыл в Антиохию, откуда большая часть жителей бежала, устрашенная его суровостью. Это была напрасная тревога. Аврелиан объявил, что рассматривает их действия как вынужденные обстоятельствами, а не как проявление злой воли против него или империи. Он разослал воззвания в соседние города, призывая беглецов вернуться, обещая полную безопасность. Они вернулись, и Антиохия вновь наполнилась людьми.

Зенобия, покидая Антиохию, оставила отряд войск на возвышенности, господствовавшей над знаменитым предместьем Дафна. По-видимому, она хотела задержать преследование Аврелиана и выиграть время, чтобы сориентироваться и достойно принять такого противника. Действительно, Аврелиану пришлось дать сражение, чтобы выбить эти войска с трудной и важной позиции, которую они занимали. После этого, продолжая движение к Эмесе, он по пути подчинил города Апамею, Лариссу и Арефузу, которые добровольно открыли перед ним ворота.

Подойдя к Эмесе, он обнаружил пальмирскую армию, ожидавшую его под стенами города и насчитывавшую семьдесят тысяч человек. Нам не сообщают точную численность войск Аврелиана, но можно предположить, что они были равны или даже превосходили силы Зенобии. Кроме того, они в основном состояли из закаленных европейцев, привыкших к постоянным битвам с северными варварами. Среди них были и азиаты, в том числе, как упоминает Зосим, палестинские воины, которые, помимо обычного вооружения, носили дубины и тяжелые палицы, весьма эффективные в бою.

Армии недолго стояли друг против друга, не вступая в схватку, и победа оспаривалась с ожесточением. Пальмирская конница даже получила полное превосходство над римской. Она была многочисленнее, и когда римляне попытались растянуть фронт, чтобы избежать окружения, вражеская кавалерия, атаковавшая их в этот момент, легко прорвала их ещё не сформировавшиеся и ослабленные ряды и обратила в бегство. Однако она лишила своих плодов столь удачного начала, увлекшись преследованием бегущих. Римская пехота, чья сила была непобедима, видя, что восточные войска лишены поддержки своей